Статья «о зощенко и большой литературе»



жүктеу 121.19 Kb.
Pdf просмотр
Дата06.01.2017
өлшемі121.19 Kb.

 

Критика и семиотика. Вып. 14, 2010. С. 328–334. 

 

Вещи


 и знаки в мире советской культуры 

А.И. Куляпин 

БАРНАУЛ 

В. Шкловский  первым  обратил  внимание  на  то,  что  в  художественном 

мире  Зощенко  знак  норовит  обернуться  вещью.  Герой  рассказа  «Баня»  (1925) 

не узнает свои брюки: 

 

– 

Граждане, – говорю. – На моих тут дырка была. А на этих эвон где. 



А банщик говорит: 

– 

Мы, говорит, за дырками не приставлены. Не в театре, говорит [Зощен-



ко, 2000, с. 397]. 

 

«



Комизм положения, – замечает Шкловский, – в том, что дырка в первом 

случае  дана  как  признак  вещи,  а  во  втором  как  вещь,  которая  требуется» 

[

Шкловский, 1990, с. 418]. 



Другой  пример  Шкловского  еще  более  прозрачен.  В  рассказе  «Утонув-

ший домик» (1925) жители прибивают «уровень воды» на второй этаж: чтобы 

воры  не  украли:  «“Уровень  воды”  оказывается  не  знаком,  а  вещью,  подлежа-

щей сохранению» [Шкловский, 1990, с. 419]. 

Статья  «О  Зощенко  и  большой  литературе»  была  опубликована  в  

1928 


году, но общая концепция зощенковского сказа сложилась у критика еще 

в  середине  двадцатых.  Это  полностью  формалистская  концепция.  Шкловский 

в связи с творчеством Зощенко привычно рассуждает об «автоматизме языко-

вых  штампов»  и  предсказуемо  заявляет:  «вещь  Зощенко  не  имеет  большого 

социального значения» [Шкловский, 1990, с. 418]. 

Принципиальное  нежелание  лидера  отечественного  формализма  выйти 

в бытовой контекст не позволило ему оценить именно социальную значимость 

процесса овеществления знака в постреволюционной культуре. 

Зощенко   –   гениальный  диагност болезней сталинской эпохи. Поступок 

жителей «утонувшего домика»,  при  всей  его нелепости, не уникален для того 

______________________________ 

© 

А.И. Куляпин 



Вещи и знаки в мире советской культуры 

 

329



 

 

 



 

 

 



времени. К. Чуковский записывает 7 августа 1933 г. в дневнике впечатления от 

пребывания в Евпатории: «…неподалеку от нас есть сапожник, который, уходя 

на обед, снимает вывеску и уносит с собой: воруют. Вообще воровство в Евпа-

тории сказочное» [Чуковский, 1995, с. 79]. 

В  мире  победившего  социализма  взаимоотношения  знака  и  вещи  далеки 

от привычных. Устоявшиеся системы символов были революцией разрушены. 

Говоря словами Маяковского, «вдруг / все вещи / кинулись, / раздирая голос, / 

скидывать  лохмотья  изношенных  имен»  [Маяковский,  1955,  с. 163].  Разлади-

лись  стабильные  до  того  связи  между  означающим  означаемым  и  денотатом. 

Но  советская  цивилизация  не  просто  ломала  сложившуюся  в  России  семи-

осферу, а еще и стремилась к практическому использованию ее разрозненных 

элементов. 

На  страницах  «Зависти»  устами  Ивана  Бабичева  Ю. Олеша  метафориче-

ски  охарактеризовал  прагматизм  нового  мира  по  отношению  к  культуре  про-

шлого:  «Тысячелетия  стоят  выгребной  ямой.  В  яме  валяются  машины,  куски 

чугуна, жести, винты, пружины… Темная, мрачная яма. И светятся в яме гни-

лушки, фосфоресцирующие грибки – плесень. Это наши чувства! Это все, что 

осталось  от  наших  чувств,  от  цветения  наших  душ.  Новый  человек  приходит 

к яме,  шарит,  лезет  в  нее,  выбирает,  что  ему  нужно  –  какая-нибудь  часть  

машины  пригодится,  гаечка,  –  а  гнилушку  он  затопчет,  притушит»  [Олеша, 

1983, 

с. 82]. 


Герой романа, безусловно, прав, только он напрасно пренебрегает другим 

аспектом процесса утилизации дореволюционного наследия: наряду с вещами 

ушедшего мира в хозяйственный оборот поступают и знаки, как будто бы ма-

териальной  ценности  не  имеющие.  Хорошо  известны,  в  частности,  факты 

строительства  дорог  или  набережных  из  кладбищенских  надгробий.  «Многие 

гранитные надгробия с русского и еврейского кладбищ в Дорогомилове пошли 

на облицовку набережных в конце тридцатых годов. Гранитные плиты с могил 

чиновников,  купцов,  совслужащих  и  военных  ушли  под  воду,  спрятав  от  лю-

бопытных  глаз  прохожих  последние  прощальные  слова  близких:  “Господи, 

прими  дух  его  с  миром”,  “Здесь  лежит…”,  “Убитые  горем  жена  и  дети…” 

и т. д. и т. п.» [Андреевский, 2003, с. 12]. 

Радикализм большевиков в деле попрания святынь буржуазного мира яр-

ко  отразился  в  эпатажном  предложении  Ленина  –  сделать  из  золота  общест-

венные отхожие места на улицах самых больших городов мира: «Это было бы 

самым  “справедливым”  и  наглядно-назидательным  употреблением  золота» 

[

Ленин,  1964,  с. 226].  Конвенциональная  стоимость  золота  –  всеобщего  экви-



валента труда – в ленинском проекте игнорируется. Подчеркнуто, что никакой 

безусловной  ценностью  благородный  металл  не  обладает  и  годится  только  на 

изготовление сортиров. 

Поразительный  и  в  то  же  время  характерный  образ  зафиксирован  на  од-

ной  из  фотографий  печально  знаменитого  сборника  «Беломорско-Балтийский 

канал им. Сталина. История строительства» (1934) – «На крестах старой Каре-

лии  провода,  как  знамя  социалистического  наступления».  Крест  (знак-символ 

чистой воды) превращен каналоармейцами в опору для линии электропередач. 

И вряд ли на этот шаг их подвигла суровая экономическая необходимость: ле-

са в Карелии избыток. Но проектировщикам светлого будущего мало низвести 



Критика и семиотикаВып. 14 

 

330



 

 

 



 

сакральный  символ  прошлого  до  обыденного  предмета,  следующим  этапом 

становится  перевоплощение  этого  предмета  в  сакральный  символ  уже  нового 

мира. Так крест стал «знаменем социалистического наступления». 

Полный цикл обращения знака в вещь и вещи в знак воссоздал в романе 

«

Большая  дорога»  (1949)  В. Ильенков.  Сельская  учительница  Анна  Кузьми-



нична, узнав о победе революции, тоже совершает переворот – семиотический: 

«

Когда  пришла  весть  о  революции,  Анна  Кузьминична  сшила  из  своей  крас-



ной  кофточки  флаг  и  повесила  его  над  крылечком  школы,  а  ночью  сняла 

большую икону, висевшую в углу школы, расколола ее топором на мелкие лу-

чинки и лучинками разожгла самовар. Все это она проделала с таким великим 

душевным трепетом, словно ей угрожала смерть» [Ильенков, 1950, с. 7]. 

Несомненна  полемическая  цитатность  данной  сцены.  Мотив  «рубки  об-

разов» восходит к Достоевскому («Подросток», «Дневник писателя», варианты 

«

Бесов»). Комментируя в статье «Влас» из «Дневника писателя» за 1873 г. ко-



щунственный  жест  героя,  Достоевский  писал  о  потребности  отрицания  в  рус-

ском  человеке,  «иногда  самом  неотрицающем  и  благоговеющем,  отрицания 

всего,  самой  главной  святыни  сердца  своего,  самого  полного  идеала  своего, 

всей народной святыни во всей ее полноте, перед которой сейчас лишь благо-

говел и которая вдруг как будто стала ему невыносимым каким-то бременем» 

[

Достоевский,  1994,  с. 41–42].  Завершается  размышление  Достоевского,  впро-



чем, вполне умиротворяющее: «Но зато с такою же силою, с такою же стреми-

тельностью, с такою же жаждой самосохранения и покаяния русский человек, 

равно  как  и  весь  народ,  и  спасает  себя  сам,  и  обыкновенно,  когда  дойдет  до 

последней  черты,  то  есть  когда  уже  идти  больше  некуда.  Но  особенно  харак-

терно то, что обратный толчок, толчок восстановления и самоспасения, всегда 

бывает  серьезнее  прежнего  порыва  –  порыва  отрицания  и  саморазрушения» 

[

Достоевский, 1994, с. 42]. 



Героиня  В. Ильенкова  пускает  «народную  святыню»  на  дрова,  после  

этого ни о каком покаянии, разумеется, речь не идет. «Восстановление и само-

спасение» в обретении новых культовых предметов. 

Цинично  уничтожая  святыни  прошлого,  большевистская  власть  реши-

тельно  пресекала  даже  робкие  попытки  усомниться  в  сакральном  статусе  

символов коммунистических. Узнав, что беспартийные могут уехать со строи-

тельства узкоколейки, один из персонажей романа «Как закалялась сталь» вы-

брасывает комсомольский билет: 

 

– 

Вот  билет,  возьмите,  пожалуйста,  из-за  этого  кусочка  картона  не  по-



жертвую здоровьем! 

Конец фразы заглушили заметавшиеся по бараку голоса: 

– 

Чем швыряешься! 



– 

Ах ты шкура продажная! 

– 

В комсомол втерся, на теплое местечко целился! 



– 

Гони его отсюда! 

– 

Мы тебя погреем, вошь тифозная! 



Тот,  кто  бросил  билет,  пригнув  голову,  пробирался  к  выходу.  Его  про-

пускали,  сторонясь,  как  от  зачумленного.  Скрипнула  закрывшаяся  за  ним 

дверь. 


Вещи и знаки в мире советской культуры 

 

331



 

 

 



 

 

 



Панкратов  сжал  пальцами  брошенный  билет  и  сунул  его  в  огонек  коп-

тилки.  Картон  загорелся,  сворачиваясь  в  обугленную  трубочку  [Островский, 

1955, 

с. 229]. 



 

Герои Н. Островского, как и он сам, подвластны законам мифологическо-

го  мышления.  Достаточно  изменить  название  вещи  (вместо  «комсомольский 

билет» –  «кусочек  картона»),  чтобы  изменить  саму  ее  сущность  (сгорает  не 

билет, а действительно всего лишь «картон»). 

Между  персонажами  Островского  и  персонажами  Зощенко  сходства  не 

больше чем между представителями разных биологических видов. Тем не ме-

нее, кое в чем они близки. Для советского человека статус той или иной вещи 

определяется ее именем, а не ее свойствами. Семейство Гусевых из зощенков-

ского рассказа «Качество продукции» (1927) не в состоянии понять, что за по-

рошок  оставил  снимавший  у  них  комнату  немец.  Проблема  решается  просто

Гусев заявляет: «Пущай это будет пудра. Пущай я буду после каждого бритья 

морду себе  подсыпать. Надо же культурно пожить хоть раз в жизни» [Зощен-

ко,  2000,  с. 538–539].  После  чего  средство  от  блох  чудесным  образом  превра-

щается  в  пудру.  Загадочные  трансформации  материи  на  этом  не  останавлива-

ются: «Через месяц, когда пудра подходила к концу, пришел в гости к Гусеву 

один  знакомый  интеллигент.  За  вечерним  чаем  он  и  прочитал  банку.  Оказа-

лось,  это  было  немецкое  средство  против  разведения  блох»  [Зощенко,  2000, 

с. 539].  Получив  новое  имя,  вещество  получает  новую  функцию.  Финал  рас-

сказа:  «Сейчас  порошок  у  Гусева  кончился.  Должно  быть,  снова  его  кусают 

блохи»  [Зощенко,  2000,  с. 539],  –  дает  все  основания  предположить,  что  хотя 

бы остаток порошка был израсходован по прямому назначению. 

Философия  советского  человека  –  странная  смесь  грубого  материализма 

и  агностицизма,  перерастающего  порой  в  солипсизм.  Непознаваемая  «вещь 

в себе»  волюнтаристски  объявляется  тем  предметом,  который  необходим 

в данный  момент,  но,  конечно,  так  и  остается  всего  лишь  символом,  а  не  на-

стоящим предметом. При этом нельзя не учитывать, что советский космос соз-

дан  не  культурными  героями,  а  трикстерами,  чьи  деяния  приобретают  харак-

тер  пародии  на  серьезные  акты  творения  (именно  таково,  например,  соотно-

шение между «лампочкой Ильича» и лампой накаливания Эдисона). 

На  протяжении  1920-х  гг.  Зощенко  очень  интересует  вопрос  о  последст-

виях  проникновения элементов западной  цивилизации в советский мир. Одно 

из  многих  его  произведений  на  эту  тему  –  фельетон  «Игрушка»  (1927).  Рас-

сказчик  покупает  своему  сыну  игру  «Дьяболо»,  «специально  сработанную  по 

заграничным образцам»: 

«

Такая французская игра для детей. Такая веревочка на двух палках и ка-



тушка.  Эту  катушку  надо  подкидывать  кверху  и  ловить  на  веревку.  Только 

и всего. 

Веселая,  легкая  игра.  Специально  на  воздухе.  Ах,  эти  французы,  всегда 

они придумают чего-нибудь забавное!» [Зощенко, 2000, с. 583]. 

Сын  героя  при  первой  же  попытке  воспользоваться  игрушкой  получает 

серьезную травму, а в магазине возмущенному отцу объясняют: 

 


Критика и семиотикаВып. 14 

 

332



 

 

 



 

– 

Напрасно  обижаться  изволите.  Эта  игрушка  приготовлена  совершенно 



по заграничным образцам. Только там резиновые катушки бывают, а у нас де-

ревянные.  А  так  все  остальное  до  мелочей  то  же  самое…  У  них  веревка  –  

и у нас веревка. Только что наша немножко закручивается. Играть нельзя. Ка-

тушка не ложится. А так остальное  все то же самое. Хотя, говоря по совести, 

ничего остального и нету, кроме палок [Зощенко, 2000, с. 583]. 

 

Несмотря на явную  непригодность вещи, работники  магазина  все же на-



ходят довольно неординарный способ ее применения

 

– 



А  вы,  говорят,  для  душевного  спокойствия  не  давайте  ребенку  руками 

трогать эту игру. Прибейте ее гвоздем куда-нибудь над кроваткой. Пущай ре-

бенок смотрит и забавляется. 

– 

Вот, говорю, спасибо за совет! Так и буду делать. 



Так и сделал. 

Только прибил не над кроваткой, а над буфетом. А то, думаю, ежели над 

кроваткой  –  сорвется  еще  и  за  грехи  родителей  убьет  ни  в  чем  не  повинного 

ребенка [Зощенко, 2000, с. 583]. 

 

Финал  фельетона  зеркален  по  отношению  к  рассказу  «Утонувший  до-



мик».  Однако  если  в  рассказе  знак  оказался  вещью,  то  в  фельетоне  наоборот, 

вещь  сделалась  знаком.  Эта  трансформация  неизбежна,  поскольку  «Дьябо- 

ло»  –  не  совсем  вещь,  скорее  –  это  ее  имитация.  Выясняется,  что  творческий 

потенциал нового мира не так уж и велик. 

Инвариант  целой  группы  рассказов  Зощенко  сводится  к  единой  сюжет-

ной  схеме:  советский  человек  осваивает  западную  технику  и  обнаруживает, 

что  ее  практическая  ценность  равна  нулю.  Прагматика  вытесняется  семиоти-

кой. 


Конторщик  Сережа  Колпаков  из  рассказа  «Европеец»  (1924),  заключив 

договор  на  установку  телефона,  чувствует  себя  «иным  человеком»:  «Сергей 

Иванович  Колпаков,  служащий  и  советский  гражданин,  –  настоящий,  истин-

ный европеец с культурными навыками и замашками» [Зощенко, 2000, с. 335]. 

Вот только использовать телефон по прямому назначению герою так и не уда-

ется.  Как  ни  пытается  Сережа  отыскать  «хоть  какое-нибудь  место,  куда  бы 

можно  было  позвонить»,  оказывается,  что  «звонить  было  некуда»  [Зо- 

щенко,  2000,  с. 336].  Телефон  остается  знаком  необоснованной  претензии  на 

европеизм. 

Есть  телефон,  но  звонить  некуда,  есть  аэроплан,  но  лететь  некуда,  есть 

диктофон,  но  записывать  нечего  –  общий  инвариант  легко  просматривается 

в рассказах  «Телефон»  (1926),  «Полетели»  (1924),  «Диктофон»  (1924)  и  неко-

торых других. 

Основным способом творения вещей в советском мире становится номи-

нация.  Идеальной  первоматерией  для  творчества  в  этом  случае,  естественно, 

представляется  пустота.  Пустота  в  руках  творцов  нового  мира,  конечно,  так 

и остается пустотой, зато создается видимость ее овеществления. 

В. Маяковский  в  «Мистерии-буфф»  (1918)  сформулировал  закон  распре-

деления благ в демократическом обществе: 


Вещи и знаки в мире советской культуры 

 

333



 

 

 



 

 

 



Одному – бублик, другому – дырка от бублика 

Это и есть демократическая республика 

[

Маяковский, 1956, с. 204]. 



 

Чуть позже, в двадцатых годах, сделает для себя сквозным образ «дырки» 

Михаил Зощенко. Помимо уже упомянутого рассказа «Баня» этот символ поя-

вится еще в ряде его произведений. На вопрос «Много ли у нее вещичек?», ге-

роиня рассказа «Жених» (1923) отвечает: «Вещичек, – говорит, – не так много: 

дыра  в  кармане,  да  вошь  на  аркане»  [Зощенко,  2000,  с. 241].  Расхожая  пого-

ворка  внезапно  обретает  у  Зощенко  весомость.  Тот  факт,  что  «дыра  в  карма- 

не»  –  главное  достояние  советского  гражданина,  подтверждает  сюжет  еще  

одного  рассказа  –  «Бедный  человек»  (1924).  Робин  Гуд  новой  формации  –  

сознательный  вор Васька Гусев в честь «огромадного праздника» 1 мая соби-

рается облагодетельствовать какого-нибудь бедного человека, но заканчивает-

ся это трагикомически. 

«

Васька  Гусев  подошел  к  бедняку  поближе,  нащупал  карман  в  рыжих 



штанах и сунул туда портсигар. 

Портсигар  провалился  в  карман  и  вдруг  с  грохотом  упал  на  панель. 

В рыжих штанах карманов не было. 

Человек в рыжих штанах охнул и схватил Ваську за руку. 

– 

Воруют!  –  закричал  он,  сжимая  Васькины  руки»  [Зощенко,  2000, 



с. 293]. 

Очевидно,  что  единственное  имущество,  которое  мог  гипотетически  по-

хитить Васька Гусев и которое так рьяно защищает советский бедняк, – это все 

та же «дыра в кармане». 

Интересен  поворот  темы  в  фельетоне  «Социальная  грусть»  (1927).  Ком-

сомольцу  Грише  Степанчикову,  вставившему  три  золотых  зуба,  ячейка  пред-

лагает неожиданную альтернативу: «Неужели же нельзя простому комсомоль-

цу  дыркой  жевать  и  кушать?»  [Зощенко,  2000,  с. 546].  А  в  рассказе  «Дырка» 

(1927)  «

довольно  большое  отверстие,  вроде  бы  дыра  неизвестного  происхож-

дения» [Зощенко, 2000, с. 577] – это единственный доступный герою «прибор» 

для измерения времени. 

Зощенко  не  столь  афористично  как  Маяковский,  но  зато  более  убеди-

тельно показал: в СССР равенство достигнуто за счет того, что дырка от буб-

лика достается всем, а сам бублик – никому. Хуже всего, что постепенно и сам 

советский человек обратился, если воспользоваться выражением Гоголя, в ка-

кую-то  прореху  на  человечестве.  «А  я-то  что,  человек  или  дырка?»–  спраши-

вает  герой  рассказа  «Человек  с  нагрузкой»  [Зощенко,  2000,  с. 420].  И  это  не 

риторический вопрос. 

 

Литература



 

 

Андреевский Г.В.  Повседневная  жизнь  Москвы  в  сталинскую  эпоху  



(20–30-

е годы). М., 2003. 

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1873 // Достоевский Ф.М. Собрание 

сочинений: В 15 т. СПб., 1994. Т. 12. 

Зощенко М.М. Сочинения. 1920-е годы. СПб., 2000. 


Критика и семиотикаВып. 14 

 

334



 

 

 



 

Ильенков В. Большая дорога. Саратов, 1950. 

Ленин В.И. О значении золота теперь и после полной победы социализма 

// 


Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1964. Т. 44. 

Маяковский В.В.  Владимир  Маяковский.  Трагедия  //  Маяковский В.В. 

Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 1. 

Маяковский В.В.  Мистерия-буф  //  Маяковский В.В.  Полн.  собр.  соч.: 

В 13 т. М., 1956. Т. 2. 

Олеша Ю.К. Избранное. М., 1983. 

Островский Н.А.  Как  закалялась  сталь  //  Островский Н.А.  Собр.  соч.: 

В 3 т. М., 1955. Т. 1. 

Чуковский К.И. Дневник (1930–1969). М., 1995. 

Шкловский В.Б. Гамбургский счет. Статьи – воспоминания – эссе (1914–



1933). 

М., 1990. 





Поделитесь с Вашими друзьями:


©emirsaba.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет