Литературная, культурно-просветительская газета 3-чю саны, никкол ай (июнь), 2011



жүктеу 0.71 Mb.

бет1/8
Дата15.03.2017
өлшемі0.71 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8

 Литературная, культурно-просветительская газета                                                             3-чю саны, никкол ай  (июнь), 2011

Выходит на русском, карачаево-балкарском языках



3

3

Абдул-Халим Ольмезов, выдающийся 

альпинист, уроженец высокогорного 

балкарского аула Терскол, расположен-

ного у подножия Эльбруса, совершил 

второе восхождение на Эверест. Это не 

повторное покорение Ольмезовым вели-

кой горы, – это новое восхождение по 

наиболее сложному маршруту к ее вер-

шине. На сегодня он – единственный из 

представителей Кавказа, и один из не-

многих в мире, кто поднялся на вершину 

высочайшей горы с севера – со стороны 

Тибета и с южной стороны – Непала. 

Для подлинного горца, для которого, 

как заметил Исмаил Семенов, «гора 

и человек единое целое», восхождение 

не может быть спортом – это его 

жизнь, будни, работа. И подлинное 

величие не в этом факте, а в лич-

ности Абдул-Халима. 

Свое новое восхождение, 

которое состоялось 20 мая 

этого года, он посвятил 

репрессированным наро-

дам. И флаги этих народов 

на самой высокой вершине 

нашей планеты – это и 

дань памяти, и символ на-

дежды на то, что траге-

дия геноцида и ее послед-

ствия преодолимы. Все 

преодолимо, когда идешь с 

Богом, с правдой, с чувством 

собственного достоинства. 

Мы поздравляем тебя, Абдул-

Халим! 

Аллах жангы жоллагъа, 

жангы умутлагъа 

кюч берсин!

Представитель 

КАРАЧАЕВО-БАЛКАРСКОГО НАРОДА

Абдул-Халим ОЛЬМЕЗОВ

вновь на вершине ЭВЕРЕСТА!

Л и т е р а т у р н а я

Л и т е р а т у р н а я

2

Литературная Балкария и Карачай

№ 3, никкол ай (июнь), 2011



Память

21 

июня – 70 лет начала Великой Отечественной во-

йны. 9 Мая 1945 года – Великая Победа. Победа 

человека в противостоянии с безумием, со злом, 

и скорбь. Слишком катастрофической, страшной была цена 

для того, чтобы сохранить, отстоять свою землю, свое госу-

дарство. У народов, которые были репрессированы во вре-

мя этой Войны, своя, иная Скорбь. Они столкнулись с дру-

гой формой безумия и беспощадности, исключающей воз-

можность защититься или уклониться от нее…

5-го мая – в Северо-Кавказском институте искусств 

состоялась презентация книги «Вклад репрессированных 

народов СССР в победу в Великой Отечественной вой-

не». Поклон всем, кто ее задумал и воплотил её – она вы-

полняет функцию пусть и запоздалого, но необходимого 

покаяния, устанавливая историческую истину и называя 

вещи своими именами. В предисловии книги, построен-

ной только на фактах и совести, А. Горяев приводит не-

ожидаемо точную мысль Президента России А. Медве-

дева: «Память о национальных трагедиях также священ-

на, как и память о победах». Но она не захватывает ситу-

ацию, когда масштаб национальной трагедии усиливал-

ся еще и тем, что у всех воинов приближающих Победу, 

эту победу «украли». Случилось и такое.

Поэты-фронтовики репрессированных народов, про-

шедшие дорогу этой страшной войны, в 1945 году сти-

хотворений о Победе не писали. Иным было настроение. 

Наиболее рельефно отразил его Кайсын Кулиев.



Стало быть, я все еще живой.

Быть убитым, видно, не судьба.

Это строки из его стихотворения К. Кулиева «Первым 

летом после войны». Зависть к погибшим. Он узнал, что 

в жизни есть такая боль, рядом с которыми смерть - бла-

го. Об этом в «Автобиографии»: «Получил известие о 

переселении народа. Поднялся на холм и бил из пулемета 

по фашистам. Тогда я мало думал об опасности». Стоял 

мишенью на холме с бесстрашием все потерявшего – «не 

судьба»... Но он был. Трудно и долго воскресал, и феномен 

Кулиева не только в этом. Он хотел воскреснуть, ничего не 

уступив, ничего не сбросив от своего прежнего мира, мира 

до войны, до геноцида. Это после. А тогда из госпиталя 

он приехал в Нальчик. Добившись разрешения, поехал в 

свой Чегем. И семь дней прожил в мертвом, растерзан-

ном ауле. Один. «Что легче – забыть или помнить?» – во-

прошал он после, как будто был выбор, как будто можно 

было ощущать вкус воды и губ и помнить свой крик среди 

кричащей тишины.

«Я плакал, глядя на горы, которым в детстве пел пес-

ни. Мне оставалось только одно – писать горчайшие стихи 

о неслыханной беде родного народа, оплакивая ее страш-

ную судьбу, снова учиться понимать жизнь. Как вспом-

ню обезлюдевший аул – каменею», – задыхался он потом.

И забыть и помнить – одинаково невыносимо и не-

возможно. Надо было с этим жить. Каменея и оживая. 

Из Чегема – в Москву. Понимание, соучастие, хлопоты и 

чудо. Друзья выбивают Кулиеву право не ехать в Среднюю 

Азию. За исключением Москвы и Ленинграда, он может 

жить и творить в любом выбранном им городе. Он отка-

зался. Об этом поступке очень много говорят при его не-

избежности, естественности и исключении выбора. Бо-

лее героичен и велик другой его поступок, который до-

пускал вариантность.

Известно, как настойчиво убеждал А. Фадеев Кули-

ева демобилизоваться. В 1942 году в госпиталь, где он 

лечился после тяжелого ранения, пришли две телеграм-

мы – Политическое управление Красной Армии и Секре-

тариат президиума Правления СП СССР вызывали его в 

Москву. В категоричной форме Фадеев озвучил согласо-

ванное с Политуправлением решение – «Вы будете нахо-

диться в Москве и выполнять порученную вам работу» 

(К. Ш. Кулиев. «Биография поэта») 

Кулиев решительно отклонил предложение остаться в 

столице. Здесь был выбор и здесь подходит категория под-

виг. И суть не о преодолении страха смерти, усталости от 

столкновения с безднами оголенной человеческой души 

неизбежной на каждой войне. Как у подлинного поэта у 

него отсутствовала спасительная, адаптационная защита. 

Очень точно определил причину драматичности воспри-

ятия Кулиева близко наблюдавший его на войне В. Гоф-

феншефер: «…находясь в самой гуще событий, страданий 

и смертей, он не мог с ними свыкнуться – да кто из нас 

мог с ними свыкнуться! Но у многих острота восприятия 

горя притупилось: оно стало повседневностью, а Кулиев 

всё воспринимал остро и непосредственно» («Остаться в 

памяти людской», Нальчик. 1987, с.191). И с такой неза-

щищенностью души все тяготы войны многократно уси-

ливались. Кулиев вернулся на передовую. Не мог не вер-

нуться. В «Автобиографии» он так объясняет свое реше-

ние: «Я не мог, не имел права считать себя лучше тех, кто 

сражались и погибали. Их также ждали дома матери, как 

моя в Чегемском ущелье. На этот счет у меня действи-

тельно были твердые убеждения». Когда Тихонов, Эрен-

бург, Симонов написали письмо Сталину с просьбой, что-

бы «лично Кулиева выселение не коснулось» и последо-

вало вдруг разрешение, принять его было невозможно. 

Здесь уже речь шла не только о твердых убеждениях…

Из «Автобиографии»: «В офицерской палате нео-

жиданно появился командующий 51-й армии генерал 

Крейзер. Я удивился. Подойдя к моей койке, он сказал, 

что привез мне орден Отечественной войны II степени, 

которым я награжден. Я сказал генералу, что мой народ 

переселен, моя мать и близкие тоже. И, может быть, я 

теперь не имею право на орден. Крейзер ответил, что я 

был представлен за мои личные заслуги». Наверно, это 

был единственный генерал Советской Армии, способный 

произнести эти слова.

Нет статистики, скольким воинам-героям, представи-

телям репрессированных народов, звания и награды после 

их изгнания не вручались. 

Нет статистики, сколько раненых героев были подня-

ты с коек и, не долеченные, в бинтах, гипсе и на косты-

лях отправлялись к месту ссылки. Неизвестно, сколько 

их умерло в пути, сколько, добравшись до «места назна-

чения» – поскольку в 1944 году из-за отсутствия самых 

элементарных лекарств, хлеба, воды, умирали тысячи и 

тысячи и не искалеченных. Брат матери Чабдаров Мухам-

мат Рахаевич приехал в Азию с госпиталя, умер на ее ру-

ках. Было тяжелое ранение, операция, швы, которые не 

заживали, и приехал он с открытой раной. «Страшно было 

то, что он умирает. Еще страшнее было то, что он не хо-

тел жить. Страшно было его молчание», – говорила она, 

оплакивая его и через 30 лет. Сколько их было?!

Каждый солдат выдержал эти четыре года ада, четыре 

года схватки со смертью, страхом, ежечасным испытани-

ем из-за веры в победу. Каждый приближал ее, заклады-

вая ради нее молодость, здоровье и жизнь.

И воины Великой Отечественной войны, которые, на-

ходясь в госпиталях и на передовой, в один час все до еди-

ного стали спецпереселенцами, их отчаяние и боль одно 

из чудовищных преступлений режима. Великое государ-

ство награждало за отвагу и верность своих офицеров и 

солдат статусом изгнанника только по национальному 

признаку. Во всей истории человечества, полной энергии 

саморазрушения, беспощадной и примитивной логикой 

войн подобной акции нет.

Безумное и позорное проявление небывалой формы 

геноцида - воины с окровавленными бинтами и костыля-

ми, переполнившие составы, идущие в Среднюю Азию, 

– преступление без срока давности.

Кайсын Кулиев видел глаза этих солдат, слышал их 

молчание. Знал, через что прошли, что пережили эти по-

черневшие, потерявшие все слова воины. Знал их меч-

ту – скоро Победа и – домой. Знал: каждый из них за-

щищал, прежде всего, свой аул и тех, кто остался в нем 

без защиты. 

В стихотворении «Сестре Мариям с фронта» – «Про-

чтя твое письмо, я закрывал порой Глаза усталые свои /

Иль подпершись обветренной рукой,/ Глядел на облако в 

крови», 1942 г. И вспоминал – песни Чегемского водопада, 

белоголовую овчарку, белый туман над горами, улыбку 

матери и оживал. Утолял отчаяние, тоску, безысходность 

знанием и верой – самое дорогое – он, брат, сын, солдат 

защищает и защитит.



Если буду раненый лежать

Средь выжженного поля, горы мои,

Орлиным клекотом окликну мать:

– О Родина, о воля, о горы мои!

                              «Горы мои», 1942.

Эти образы поддерживали, помогали не сойти с ума, 

не изменить себе, и когда лежал раненым, и когда закры-

вал глаза другу, и когда полз по болотной, красноватой 

от крови жиже.

 И во многих стихотворениях с войны и о войне уточ-

нения: «…И коль скоро услышишь, что замолк мой стих. 

Знай, я погиб за волю гор родных».

Каждый из солдат-соплеменников мог бы повторить 

его слова, каждый нес в душе эти образы, и во многих 

стихотворениях, где Кулиев говорит только о личных пе-

реживаниях, личном маяке, – он говорит от имени всех 

горцев. Таково одно из органичных свойств его поэтиче-

ского слова, особенно четко заявившего о себе в период 

всенародного испытания.

Кулиев выражает боль всех этих солдат, их незажива-

ющие раны, как физические, так и духовные. И очень ча-

сто возникающий в последствии в его поэзии образ раны 

и состояния раненности, конечно, не метафора. Это реаль-

ные раны, которые были источником неизбывного стра-

дания. И он бинтовал их, прятал, обезболивал чем мог. 

Я спал в траве, мне снилось этой ночью,

Что счастлив мир, нет ни на ком вины,

Что мать меня встречала в доме отчем,

В тот день, когда вернулся я с войны.

Обычное и естественное возвращение победителей 

домой стало невероятным сказочным сновидением. Так 

вознаградило Отечество своих солдат.

Уже в первом сборнике отражена кровная подключен-

ность поэта к бытию народа, не отделяемая от своей. Во-

йна эту связь укрепила. Депортация усилила чувство при-

надлежности к судьбе своего народа на передний план. 

Все личное, внешнее отступило.

Кажется, что было уже задумано так, чтобы на этой 

трагедии апробировать все формы еще и нравственного 

истязания. Вернулись, и сразу, негласно, но гвоздями 

по бетону было предписано – забыть. Тире. 1944-1957. 

Знак отсутствия, переброски. «13 лет балкарцы нахо-

дились в Средней Азии». В научных статьях, обзорах 

скороговорка о некоторых ошибках культа личности, 

подтолкнувших народ к «путешествию» в Азию. При-

открыв как-то называемый осколок правды, власть ее 

захлопнула. По беспощадности, цинизму это трусли-

вое, тупое повелевание являлось продолжением духов-

ного геноцида.

Особенно мучительно оно преследовало подлинных 

художников. Изощренная и изматывающая пытка - под-

бирать слова, должные увести от того, что есть правда 

данного мига, сопровождала поэта.

К концу жизни Кулиев написал: «Я так терзался не-

высказанным». И эта невозможность говорить о том, что 

жжет, конечно, вскрывала жилы творческой воле. Другое 

– новый абсурд и ложь опустошали народное сознание 

и сохраненные в изгнании запасы самосохранения рас-

калывались. Кулиев осознавал это. Он прятал свою боль 

за образы, метафоры, и не только эта необходимость, 

свойство дарования и вынужденная художественная 

условность поднимали его творчество, обращенное к 

геноциду, до искусства. После его опыта, после его од-

нажды взорванного мира, после семи дней в Чегеме и 

13 лет в Азии казалось неотвратимым и естественным 

перерождение его первичного чувства целого, того ред-

кого обладания всемирной полнотой в осколки отчаяния, 

ярости. Нет, откуда-то он черпал силы для погружения 

своей боли в свет...

Рая КУЧМЕЗОВА

«Я так терзался

невысказанным…»


Литературная Балкария и Карачай

№ 3, никкол ай (июнь), 2011

3

К

айсына Кулиева – поэта я в первый раз узнал, взяв 

с книжной полки в доме Симона Чиковани его 

знаменитую (только что вышедшую тогда) кни-

гу «Раненый камень». Живого же автора, живого Кулие-

ва впервые увидел в Мтацминдском пантеоне, когда он 

говорил прощальное слово своему грузинскому собрату.

Никогда не забуду этот голос и его гулкое эхо в ска-

лах Святой Горы. Случилось так, что рядом со мной тогда 

стоял самый близкий мой друг – хевсур по происхожде-

нию, – тоже никогда не видевший Кулиева. И нас, двух 

горцев – хевсура и лечхумца, – пробирал один и тот же 

трепет. Потому что и слова, и этот голос, и интонация, 

и построение речи и просвечивающий в ней душевный 

склад говорящего были необычайно близки нам и дости-

гали самых глубин сердца.

Потому что это были слова и голос кавказца. И мы 

острее, чем когда-либо раньше, чувствовали, что этот 

склад, это строение, этот характер в самом деле суще-

ствует, непреходяще реален и что именно он дает воз-

можность этому человеку делать на наших глазах чудо: 

претворять горечь утраты в оплот для веры, высекать из 

скорби надежду и гордость.

Облик Кайсына Кулиева стал для меня с тех пор яр-

чайшим воплощением того, что до встречи с ним 

представлялось лишь идеей, абстракцией, пло-

дом воображения.

Кавказ – не только горы и облака, не только стремни-

ны и обвалы и, конечно же, не только курортная экзоти-

ка. И поэзия истинных кавказцев – не только выражение 

этой экзотики.

Это – поэзия, фиксирующая особое состояние духа, 

когда поэт чувствует, что он ближе других находится к 

душе вселенной и в силу этой, почти осязаемой близости 

лучше других понимает ее изначальный замысел, когда 

он с этой высоты по-орлиному зорко обозревает просто-

ры мироздания и, вслушиваясь в сердцебиение родных 

гор, четче других слышит неумолкший за тысячелетия 

стон прикованного здесь мятежного духа.

«Кавказский характер» был безжалостно профаниро-

ван в псевдолитературе двух последних столетий. Так что 

мы иногда предпочитаем вообще не говорить о нем, как 

будто такого вовсе не существует в природе.

И все-таки это не фикция, и если говорить по боль-

шому счету, то это –  «характер», обозначающий в наше 

время нечто весьма ценное, некий элемент, который, на-

ряду с другими, совершенно необходим, ибо без него в 

мировой системе элементов этого ряда образовалась бы 

досадная, ничем не восполнимая пустота.

Счастлив, по-настоящему счастлив, божественно ве-

зуч Кайсын Кулиев, потому что ему одному из немногих 

удалось выразить и донести до миллионов людей этот не 

опошленный, не фальсифицированный дух земли, вскор-

мивший его, его удивительный дар и вдохновение. И мы, 

его закавказские друзья и сородичи, преклоняем перед 

ним головы прежде всего за эту великую удачу.

Но вот оно, подсказанное поэтом слово! Я слышал от 

него – он говорит именно так: «Великий Гогла»*, «Вели-

кий Симон»**.

Мы, грузины, еще не привыкли так величать их. Не 

знаю, говорят ли такое сами балкарцы о своем поэте, но я 

хочу верить, что так именно сказали бы сегодня на моем 

месте и Георгий Леонидзе и Симон Чиковани.

Кайсын – кровный сын своего народа, поведавший 

миру о неистребимости его жизненных сил, доказавший, 

что божья искра не угасла в его мужественном сердце, 

что это  – народ, достойный числиться среди тех наро-

дов, которые не только берут, но и 

возвращают, сторицей воздают 

за то, чем одарили их земля 

и небо, – народ, достойный 

бессмертия.

Вот что мне хотелось ска-

зать о нем в его родной Бал-

карии.

И еще: Кайсын мно-



го пишет 

(хотя и 


б е з 

ма-


лейшего содрогания в голосе) о том, что подстерега-

ет каждого смертного в конце пути. Но он всегда был 

и остается и в поэзии, и в жизни сильнее этой угро-

зы... Кайсын Кулиев силен своей горячей, чистой, му-

дрой любовью к людям, юношеской обнаженностью 

своего сердца, силен тем, что у него есть много насто-

ящих, прекрасных друзей на этом свете. И я хочу се-

годня вернуть ему слова, которые он однажды сказал 

одному из них:

Ты братство пел, лелеял дружбу ты. 

Средь мастеров – как мастер ты в почете. 

Твои стихи орлами с высоты, 

Твои орлы всегда, мой друг, в полете.

Перевод М. Дудина

И еще я непременно хочу обратиться к его птен-

цам – к поколению Эльдара Кулиева: хранить и умно-

жать то, что сберег для них балкарский поэт Кайсын 

Кулиев! Потому что это самое святое, самое лучезар-

ное из всего, что есть у человека на земле, самый боль-

шой его праздник.

1977 г. 


Гурам АСАТИАНИ 

критик, литературовед

*Гогла –  Георгий Леонидзе –  грузинский поэт,  друг  К. Кулиева.



**Симон Чиковани – грузинский поэт, друг  К. Кулиева.

И еще я непременно хочу об-

ратиться к его птенцам – к 

поколению Эльдара Кулиева: 

хранить  и  умножать  то, 

что сберег для них балкар-

ский поэт Кайсын Кулиев! 

Потому  что  это  самое 

святое,  самое  лучезар-

ное из всего, что есть у 

человека на земле, самый 

большой его праздник.

Гурам Асатиани:

«...народ, достойный бессмертия»

Е

динственный  памятник  в 

нашем городе, который под-

черкнуто игнорируется нашей 

городской властью – памятник 

Кайсыну Кулиеву. В заброшен-

ном, неухоженном виде только 

он. Мы здесь не будем гово-

рить о его поэтическом гении, 

о том, с кем сравнивали его ве-

ликие современники и как они 

его оценивали. 

Подчеркнем одну грань – ни-

кто  в  свое  время  не  сделал 

для поднятия престижа респу-

блики столько, сколько Кайсын 

Кулиев. И то, в каком состоянии 

находится его памятник в срав-

нении с другими, отражает то, 

что происходит в республике с 

памятью и как подчинены это-

му превращению и представи-

тели власти.

Слово о ПОЭТЕ

                                              Кайсын КУЛИЕВ

БАЛКАРИЯ

Из поэмы «Говорю с родной землей».

Балкария милая! Золота залежь

Для нас не сравняется с камнем твоим.

К хвостам лошадей бы меня привязали – 

И так до тебя б я добрался живым…

Когда б я взошёл на вершину Дыхтау

И бросился б вниз на аул Безенги,

Остался бы жив я, я знаю, я знаю, – 

Ведь скалы мне с детства друзья, не враги.

Мне все твои беды, как в сердце кинжалы,

Я бросился б даже быку на рога,

Хоть бешеным будь он, лишь ты б расцветала,

Родная земля. Так ты мне дорога!

Чтоб жил мой народ средь народов свободных,

Чтоб пляскам в ущельях греметь каждый год,

Пусть сердце от пули вдруг станет холодным,

Лишь только бы в счастье ты жил, мой народ.

Убит век назад на глухом перевале,

Поднялся б я из-под столетнего льда

Тебя отстоять от беды и печали,

Когда бы грозили печаль и беда.

А если бы сил у меня не хватило,

Я плакал бы в песнях над горем твоим,

А в день твоей радости, встав из могилы,

С тобой бы я счастлив был счастьем одним.

А если б я был твоей древности воин,

Что пал за тебя в справедливом бою,

В час бед и в земле бы я не был спокоен,

Поднялся б, разрушив могилу свою,

И вновь за тебя я боролся бы страстно,

За смелых табунщиков и чабанов.

Чтоб ты не была сиротою несчастной,

И жизнь, и здоровье отдать я готов.

Согласен быть пеплом, что ветер уносит,

Лишь только бы ветер был, родина, твой,

Пусть снежный обвал с высоты меня сбросит,

Лишь только б навеки мне остаться с тобой!

Твоим быть певцом – это высшая радость,

Что может сравниться со счастьем таким?

Мне, может быть, в жизни всего только надо

Быть глиной твоею и камнем твоим.

1957


СТАРУХА СИДИТ 

НА КАМНЕ

Сидит на камне древняя старуха,

Быть может, камня этого древней.

Что ветер до ее доносит слуха?

Что в этот час дарует память ей?

Она сидит – и вновь семнадцать лет ей,

И за ее спиною две косы.

Она идет к ручью – и парни вслед ей

Глядят и крутят чёрные усы.

Закрыть глаза – и кто-то скачет в горы,

И на заре стучат в ее окно

Лихие парни, каждый из которых

Холмом могильным стал уже давно.

Немногое ей память сохранила,

Но хоть она и памятью плоха,

Ей слышен запах городского мыла

От стираной рубахи жениха.

Сидит старуха, смотрит пред собою,

А я молю, пока она живет,

Пусть затуманит время все плохое,

Пусть в памяти все светлое всплывет!

                               * * *

Я, над раненым камнем склонясь, горевал: 

От огня почернел он, от горькой беды. 

Он мне мертвым казался, и я тосковал, 

Потому что хотел на нем видеть цветы.

Я над срубленным деревом в горе сидел, 

Потому что хотел его видеть в листве, 

Чтоб в тени его дети играли, хотел, 

Чтоб лежала весь день его тень на траве.

Жизнь любить не до слез, не до боли нельзя. 

Оттого-то и грустным порою я был: 

Всех пропавших и павших оплакивал я, 

Потому что живыми их очень любил.

                                    Переводы Н. Коржавина

4

Литературная Балкария и Карачай

№ 3, никкол ай (июнь), 2011



Олжас Сулейменовну 70-джыллыгъына


  1   2   3   4   5   6   7   8


©emirsaba.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

войти | регистрация
    Басты бет


загрузить материал